Новости

« Назад

КРЕАТИВНЫЙ КЛАСС КАК ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА РОССИИ 06.01.2018 16:12

Андрей Н. Окара

 

КРЕАТИВНЫЙ КЛАСС КАК ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА РОССИИ

 

Локомотивом инновационной модернизации должны стать свободные творческие люди

 

Окара Андрей Николаевич (Москва) — политолог, директор Центра восточноевропейских исследований, к.ю.н.

 

 

Любые социально-политические и экономические модернизации могут рассчитывать на успех лишь при наличии, как минимум, трех условии.  Во-первых, целей развития. То есть артикулированного представления о том, куда и зачем страна и народ должны идти.  Во-вторых, проекта реформ То есть маршрута движения.  В-третьих, субъекта, иначе говоря, локомотива — мотивированной социальной группы, класса, этноса или иного амбициозного,  и пассионарного сообщества, которое является главным проводником инноваций и на который  возлагаются все надежды на обновление страны и государства.

В России так исторически складывалось, что главным мотором модернизаций выступало государство — что при Петре I, что при Екатерине II, что при Александре II, что при Сталине или Горбачеве.           Однако в постиндустриальном мире роль государства как эксклюзивного мотора развития неуклонно сокращается. Поэтому современная Россия нуждается не в какой-нибудь очередной авторитарной модернизации сверху, а в инновационной модернизации, основанной на солидарности и со-творчестве государства, общества и амбициозных общественных групп и классов (бизнес, научная и творческая интеллигенция и проч.).

Под инновационной модернизацией мы понимаем продуктивное социально-экономическое, политическое, структурно-институциональное, управленческое, технологическое, социокультурное, гуманитарное обновление современного общества и современного человека на основе опережающего, а не догоняющего развития, на основе преактивной стратегии, а не реактивной тактики, происходящее без жесткой мобилизации широких социальных слоев. Далеко не каждая модернизация инновационная по своей сущности: большинство модернизаций являются догоняющими, поскольку направлены на гонку за лидером — на достижение уровня развития передовых стран.

Часто модернизацию путают с внедрением технических инноваций. Но главные задачи модернизации лежат никак не в техногенной сфере и заключаются вовсе не в компьютеризации школ, не в строительстве «городов будущего» и даже не в развитии нанотехнологии.  Главные задачи модернизации — это создание современного общества, современных инфраструктур и современного человека. Компьютеризация школ и прочие «биоагроэкополисы» (термин Максима Калашникова) — это инструменты и средства развития, но не его цели.

Есть определенный набор стереотипных представлений, что субъектом, «становым хребтом» инновационной модернизации в современной России должны стать люди, как говорится, приятные во всех отношениях — моральные, образованные, самодостаточные, имеющие активную жизненную позицию, стремящиеся к социально значимой самореализации, независимые от произвола власти и проч., и проч. Но кто эти люди в социальном измерении — средний класс в целом, его какой-то отдельный сегмент, олигархи, крупный и средний бизнес, массовый слой мелких предпринимателей, инновационное сообщество, мощные сетевые движения, политический истеблишмент, политическая оппозиция, государство, государственные корпорации или кто-то еще?

Однако, принимая любое из множества определений среднего класса, мы упираемся в одну и ту же «стену»: средний класс определяется и выделяется  в социуме,  прежде всего по признаку потребительских способностей его представителей.

Иначе говоря, можно быть «маленьким человеком» — клерком средней руки, столоначальником, Акакием Акакиевичем, но с хорошей зарплатой, и считаться средним классом. Но является ли герой гоголевской «Шинели» мотором развития страны? Даже если у него не простая суконная шинель, а дорогая дубленка и еще более дорогая иномарка?

Наше глубокое убеждение состоит в том, что при переходе к обществу будущего, которое называется «обществом знаний», «экономикой знаний», «информационной цивилизацией» и проч., таким социальным субъектом может стать креативный (креативно-модернизационный) класс. Именно он по факту является основным генератором инноваций, субъектом воспроизводства человеческого капитала, держателем культурного и информационного ресурсов. Американский социолог Ричард Флорида причисляет к креативному классу творческих профессионалов, занятых в креативном сегменте экономики, — работников, чья экономическая функция заключается в создании нематериальных активов, приносящих материальные дивиденды, — новых идей, новых технологий и нового креативного содержания. То есть,  стратификация производится по профессиональному критерию: представители креативного класса — это профессионалы творческих профессий. Однако в современных российских условиях предпочтительнее использовать антропо-социальный критерий — когда главный классифицирующий признак связан не с объективными, а с субъективными, психологическими показателями.

Поэтому в современной России круг людей, составляющих креативный класс, следует рассматривать шире, чем это делает Флорида. К нему можно причислить всех тех, кто в пределах своей профессиональной или социальной деятельности является инноватором, генератором развития, создателем «точек роста».

 

В социальном отношении это представители отраслевой и фундаментальной науки, разработчики и реализаторы высоких технологий, представители некоторых сегментов бизнеса (чаще среднего, созданного с нуля, а также венчурного), активная часть городской интеллигенции, работающая в сфере формирования духовной и информационной реальности. Сюда же следует отнести и представителей «рутинных» профессий, склонных к инновациям и усовершенствованиям в пределах своей профессиональной деятельности — среди них особое место принадлежит бюрократам-инноваторам. Креативный класс своей массе состоит из того,  кого в России называют «интеллигентами», а на Западе «интеллектуалами», но не тождественен, ни тем, ни другим.

 

Интересен вопрос о соотношении креативного и среднего классов. В современной России средний класс можно выделять по четырем признакам: во-первых, социально-профессиональный статус, во-вторых, наличие человеческого капитала (образовательный уровень), в-третьих, экономический статус (уровень жизни), в-четвертых, самооценка — ощущение своей принадлежности к среднему классу. Но,  огрублено средний класс описывается,  прежде всего,  по критерию покупательной способности — как класс потребителей, тогда как креативный класс описывается, как прослойка творцов, создателей. Разумеется, креативный класс не является антиподом среднего класса, но их классификация производится по диаметрально противоположным факторам.

 

Следует подчеркнуть, что креативный класс — это достаточно слабо дифференцированное сообщество, его сложно определить по каким-то формальным или статусным критериям, его невозможно выделить административным путем или создать «сверху» — по воле какой-либо власти, даже самой жесткой или самой просвещенной. Принадлежность к нему напрямую не зависит ни от общественного положения, ни от уровня доходов, ни от уровня потребления, ни даже от образования. Его можно описать как социо-психотип. Чаще всего это пассионарные люди — с внутренним «стержнем», с развитым волевым началом, с активной жизненной позицией, с чувством собственного достоинства, но пассионарность не является определяющим признаком (скажем, рыночные торговцы — люди тоже весьма предприимчивые и энергичные). Представители креативного класса напоминают «предпринимателей» в экономической теории Йозефа Шумпетера, которые обладают «предпринимательской способностью» — они ориентированы не на линейный экономический рост, а на инновации и экономическое развитие.

Нередко представителей креативного класса определяют как «модернизационный класс», «инновационный класс», «поколение модернизации» и т.п. Но определение «креативный класс» наиболее точно указывает на интегрирующие признаки его представителей — креативно-творческую деятельность и креативно-творческое отношение к жизни.

Можно говорить даже о «человеке креативном» («homo creative’s»), для которого определяющей является творческая идентичность, в котором превалируют непрагматические жизненные мотивации, нередко и со специфической креативной  моделью поведения. Носителям подобного психотипа присуща способность к нестандартному мышлению, к риску, к принятию эффективных решений в условиях неопределенности, к творческим озарениям, к трансгрессии и трансценденции, к выходу за пределы имманентной личностной данности. В иных социальных стратах, включая бюрократический класс, доминирует, как правило, вполне рациональная мотивация.

 

Очевидно, что по объему контролируемых ресурсов и уровню влияния на принятие политических и экономических решений креативный класс слабее жестко интегрированной и мобилизованной корпораций силовиков или олигархов, не говоря уже о бюрократическом классе, чья монолитность в российских условиях скреплена самой влиятельной политической партией. Однако, во-первых, это достаточно массовый класс —10–20% от всего населения, во-вторых, его представители — люди энергичные, самоотверженные, способные создавать локальные «очаги развития», при этом они не нуждаются в жесткой иерархии и управленческой «вертикали». В-третьих, именно представители этого класса контролируют человеческий капитал, который в нынешнюю эпоху становится основой развития и благосостояния любого общества.

 

Креативный класс, стремится к самоуправлению, самоорганизации и саморазвитию. При достижении критической массы и в случае построения механизма солидаризации интересов (например, через создание новой эффективной политической силы), он способен стать реальным субъектом развития страны.

Однако продуктивное существование креативного класса в России возможно только при наличии свободного социального и культурного пространства. В ситуации, где нет свободы — свободы политической, свободы творческой, свободы духовной, свободы самовыражения, — креативный класс маргинализируется, его совокупный потенциал снижается, начинается «отток мозгов» — бегство образованных людей из страны либо «внутренняя эмиграция», поэтому никакая инновационная модернизация становится невозможной.

 

Ну а авторитарные модернизации в России никогда не были однозначно успешными — всякий раз они оканчивались неудачами и вызывали контрмодернизационную реакцию. Авторитарные модернизации — непременная составляющая «заколдованного круга» российского развития, в котором работает механизм смены политических циклов «стагнация — реформы — контрреформы — новая стагнация». Инновационная модернизация призвана вывести российское развитие из этого порочного круга и воссоздать в стране широкие горизонтальные социальные связи.

Занятно, но самые яркие образы русской классической литературы первой половины XIX века — Чацкий, Евгений Онегин, Печорин — это представители тогдашнего креативного класса, невостребованные, ни бюрократическим государством, ни «гламурным» светским обществом. Именно от невостребованности они и превращались в «лишних людей».

 

Определяющая черта представителей креативного класса — творческая и социальная субъектност, желание и способность быть участниками процессов социального развития. Эти люди не нуждаются в руководстве со стороны какой-либо вышестоящей инстанции — их не надо «строить». Им надо не мешать. Им нужна не «руководящая и направляющая роль» со стороны государства, а поддержка — создание благоприятных условий для развития, а также моральная — чтобы они верили, что их труд не Сизифов и что они нужны обществу.

 

Именно национальный креативный класс является основным генератором и источником инноваций. В ситуации, где он подавлен, рассеян, маргинализирован, инновации приходится экспортировать извне — это характерно для догоняющих модернизаций.

Не правы те аналитики, которые говорят будто при авторитарном политическом режиме модернизация невозможно. Очень даже возможно — вспомним сталинский Советский Союз, гитлеровскую Германию, современный Китай. Верно иное:  в условиях авторитаризма,  невозможно инновационная модернизация.  Возможна лишь индустриальная догоняющая модернизация. Но она с неизбежностью ведет к социальной стагнации, остановке развития и демодернизации.

 

Российский креативный класс всячески нуждается в расширении и институализации горизонтальных связей — как внутри сообщества, так и в отношениях с государством. Поскольку у его представителей доминируют непрагматические мотивации, это сообщество в той или иной степени способно к мобилизации — оно готово откликнуться на призыв власти и принять участие в большом модернизационном проекте — даже в условиях отсутствия  у  государства избыточных ресурсов на модернизацию. Но при этом государство и властная политическая элита не должны рассматривать относительную независимость креативного класса в качестве угрозы, не должны мешать его самоорганизации и кристаллизации в его среде альтернативных элитных сообществ и группировок.

 

Нынешний российский политический режим часто определяют как синтез милитократии и «петрократии», подразумевая, что верхняя часть властной пирамиды занята выходцами из силовых ведомств и что основное ресурсное обеспечение властной корпорации происходит за счет ренты, получаемой от энергоносителей.

Примечательно, что в таком контексте было принято говорить о «порядке» и «стабильности» как высших ценностях  государственного развития. Однако оказалось, что подобная «стабильность» — это среда для инерционного существования в течение ограниченного времени. Мировой структурный и финансово-экономический кризис подводит элиты к необходимости мыслить нелинейно и содействует выработке и продвижению реальных, а не муляжно-пиарных модернизационный сценариев. В подобных экстремальных условиях власть вынуждена инициировать всеобъемлющую инновационную модернизацию. Что означает смену не только дизайна, но и сущности политического режима — от «милито-петрократии» в сторону креатократии. Это, в свою очередь, ведет к коррекции функций эффективного государства — государство-страж, государство-бандит, государство-корпорация, государство-ночной сторож должно превратиться в государство нового типа — в социального партнера.

 

Креатократии — это когда государство максимально приспособлено к институционализации инноваций и инновационных процессов, когда оно легко адаптируется к так называемой креативной деструкции, когда оно поставляет на мировой рынок идеи, образы и интеллектуалоемкую продукцию, а не только природные ресурсы и энергоносители. В таком государстве авторитет и легитимность политической элиты зиждется, прежде всего, на факторах «мягкой власти» (soft power), а не на страхе, не на насилии и не на «беспределе» бюрократии и силовых органов.

И основным мотором, локомотивом, становым «хребтом» подобных инновационных процессов и способен стать креативный класс. Это предполагает существенные коррективы всей российской политической системы — главное, это отказ от модели, в которой властная корпорация является единственным субъектом выработки, принятия и исполнения решений. Это противоречит узкокорпоративным интересам нынешней бюрократии, поскольку умаляет ее монопольный статус в социальной системе, однако открывает широкую перспективу для развития субъектност различных общественных групп.

Фактически, это новая стратегия борьбы за подлинное величие России — как внутри страны, так и в мире. Оно может быть достигнуто и сохранено не на основе жесткого государственного охранительного патернализма или «добровольно-принудительной» мобилизации, а при помощи взаимовыгодного партнерского диалога — путем сотрудничества, солидарности  и синергии, сохраняющих свою субъектност граждан, общественных организаций, креативного класса, бизнеса и государства. Ведь в начале XXI века невозможно построить будуще на основе принуждения и диктата. Его можно построить только на основе свободной лояльности и солидарности.

 

 

Андрей Н. Окара

 

Ц Х Е Н Е Б И